Аргентинский сценарий — угроза для России

Представление о том, что в России можно ничего не менять и продолжать существовать как раньше, приводит к тому, что многим кажется, что и в мире ничего не меняется. А в мире многое меняется, и не считаться с этим опасно.

Именно такое нежелание считаться с реальностью меняющегося мира в начале ХХ века превратило Аргентину из лидеров экономического роста в отстающую экономику. К сожалению, пока не  видно, как России удастся избежать такой судьбы.

В том числе и потому, что наша страна неверно оценивает свои возможности на мировом рынке нефти и газа, не видя некоторых очевидных угроз, или усматривая их там, где их нет, при этом не используя реальные возможности по защите от неблагоприятных воздействий мировой конъюнктуры.

Проблема глобальной экономики на ближайшие годы, скорее всего, состоит в том, что прежние  пузыри пока еще не сдулись настолько, чтобы дать простор для возникновения новых пузырей. То есть глобальная экономика выходит из этого кризиса, не решив проблем, которые он должен был помочь решить. Проблема не в том, что пузыри надуваются. Они неизбежно будут надуваться, потому что другого способа существования  рыночной экономики нет.  Собственно то, что происходило на мировых сырьевых рынках — в топливно-энергетическом комплексе, в частности — подтверждает, что ничего принципиального нового в рыночной экономике не происходит. С этой точки зрения, никаких особенных новых уроков из нынешнего кризиса извлечь нельзя. В частности, для энергетического рынка — это нормальный циклический спад, который за последние 30 с небольшим лет наблюдается в третий раз, и проходит практически так же, как и  два предыдущих. И никаких перспектив развития этих рынков, отличных от тех, что будут наблюдаться в мировой экономике в целом, не просматривается.

На самом деле, все то же самое можно сказать и про Россию, правда, с небольшими оговорками. Во-первых, кризис оказался недостаточно глубоким для того, что повернуть лицом к реальности многих из лиц, принимающих решения — как в российском бизнесе, так и во власти. В мире в целом готовность извлекать уроки из кризиса выше, чем в России.

Второе — оптимистические ожидания, распространенные в период начала мирового кризиса, которые выразились в надежде на то, что наша страна останется островком стабильности, сейчас сменились опасениями, что российская экономика после кризиса превратится в застойное болото. И это связано в первую очередь с тем, что практически никаких уроков из своих прежних проблем Россия пока не извлекла.

К примеру, провозглашена программа модернизации, но не совсем понятно, как мы будем двигаться вперед. Отсюда рождаются опасения, что реально ничего меняться не будет. Опасения тем более оправданные, что никакого созидательного разрушения в процессе этого кризиса в российской экономике (и особенно в промышленности) не произошло. Где-то в мире оно всё же случилось, а в России его практически не было. Конечно понятно, почему решили спасать АвтоВАЗ, но развитию конкурентной среды подобные решения не помогают.

Есть еще одна причина слабеющей конкуренции, которая, наверное, все же специфически российская — проникновение силовых структур в экономику. Что никак не способствует  развитию конкуренции, наоборот, только мешает. У этого явления есть два уровня — макроуровень, когда на достаточно высоком уровне некоторые решения принимаются, исходя из гипотезы о существовании заговора против России. 

И второе, то, о чем все знают — сращивание с силовыми структурами на уровне компаний не обеспечивает победу в конкуренции наиболее эффективных. Извечная российская проблема состоит в том, что побеждает не конкурентоспособный, а тот, у кого лучше связи. Даже когда были бандитские «крыши», между ними была большая конкуренция. Теперь — при крепнущей монополизации контроля над хозяйственной деятельностью силовыми структурами, ситуация только осложнилась.

Как сгладить последствия волатильности

Известно, что Россия страдает от высокой волатильности мировых цен на нефть. Последняя, вопреки распространенному в последнее время представлению, растет отнюдь не только из-за желания спекулянтов побольше заработать на резких ценовых колебаниях. Финансовые инвесторы не определяют долгосрочные тренды нефтяных цен, а лишь способствуют ускорению движения по уже наметившимся направлениям.

Основная причина нестабильности нефтяного рынка (как, впрочем, и любого сырьевого рынка) — в цикличности процессов воспроизводства и длительности самого воспроизводственного периода. Иными словами, высокая капиталоемкость и длительные сроки реализации проектов в нефтяной отрасли приводят к тому, что временной лаг между принятием решения об инвестировании и получением дополнительных объемов продукции достаточно велик. В среднем он составляет семь лет.

Инвестиционные решения любой сырьевой компанией принимаются, исходя из прогноза спроса на ее продукцию, который, в свою очередь, базируется на экстраполяции средних темпов экономического роста.

В течение пяти лет, предшествовавших нынешнему кризису, темпы роста мировой экономики заметно превышали исторические средние значения. В итоге, инвестиции и добыча отставали, а баланс спроса и предложения обеспечивался за счет роста цен. Высокие цены, в свою очередь, стимулировали инвестиции, и эффект «стадного инвестирования» привел к лавинообразному росту объемов вкладываемых средств. Однако из-за временного лага, увеличение объемов добычи существенно запаздывало. А рот цен мог остановиться, только столкнувшись с ограничением по спросу.

В следующей фазе цикла вслед за ростом цен спрос и предложение меняются местами: спрос снижается, а предложение, подпитываемое новыми проектами, в которые до этого вкладывали капиталы, продолжает нарастать. Цены падают.

При этом низкие цены — не преграда для выхода на рынок новой продукции. Даже если полные затраты не окупаются, продолжение производства долго остается экономически целесообразным — каждый дополнительный баррель нефти экономит потери на постоянных расходах.

По мере роста мировой экономики, объем спроса на нефть начинает догонять и обгонять предложение, и цикл снова выходит на стадию роста цен.

Понятно, что резкие ценовые колебания, делают экономики стран-экспортеров и импортеров нефти чересчур уязвимыми. Россия в этом смысле - страна очень показательная. На нефть и газ приходится более двух третей экспорта страны, нефтегазовый комплекс обеспечивает федеральный бюджет более чем на 40%.

Понятно так же, что в долгосрочной перспективе, чтобы снизить зависимость от нефтяной конъюнктуры, нужно диверсифицировать экономику.

Однако в краткосрочном плане государство может попытаться приспособиться к волатильности нефтяных и газовых цен.

Теоретически, один из вариантов — попробовать контролировать производство, централизованно регулируя объемы добычи. В идеале, как представляется некоторым, это должно сократить волатильность внутри каждого воспроизводственного цикла.

Подобный метод применяет ОПЕК, хотя с ценовой волатильностью картель справляется посредственно. Во-первых, ОПЕК ни разу за всю свою историю не удалось поддерживать внутреннюю дисциплину производства более двух лет подряд. Нарушение квот одним или несколькими членами картеля приводит к провалу политики стабилизации цен за счет сдерживания добычи.

Во-вторых, повышение цены нефти приводит на рынок новые объемы нефти из других стран, создавая новое соотношение спроса и предложения, мешающее картелю достичь поставленных целей.

И все же у России есть некий потенциал снижения волатильности цен на нефть. Для этого необходимо наладить систему, в которой объемы добычи и капиталовложений в ее прирост реагировали бы на внешние ценовые сигналы (чему продолжает мешать налогообложение нефтедобычи не на основе прибыли, а на основе валовых доходов).

О том, что пока такой системы нет, говорит ситуация и 2007–2008 гг., когда нефтедобыча в России стала падать задолго до снижения мировых цен на черное золото. Падение объемов производства нефти у России (с учетом конденсата — второго крупнейшего производителя после Саудовской Аравии), на фоне снижения квот на добычу в ОПЕК, было не последним фактором рекордного взлета мировых цен в начале 2009 г. (см. рис. 1). То есть динамика добычи российской нефти не способствовала стабилизации рынка, а наоборот, помогала его раскачиванию и взлету цен, за которым последовало сильное и болезненное их падение.

Рисунок 1. 

Представление о том, что цена на нефть марки Юралс (к этой марке относится экспортируемая и России нефть) подвержена какой-то особо высокой волатильности, или дискриминации, в том числе из-за повышенной чувствительности к деятельности биржевых «спекулянтов», эмпирических свидетельств не находит. Так, если сравнивать динамику дисконтов Юралс и сорта нефти Дубаи (качество обоих сортов приблизительно одинаково, при этом Дубаи — свободно торгуемый на международной бирже сорт нефти, т. е. заподозрить существование дискриминации против него крайне затруднительно) к одной из основных торгуемых марок — Брент, долгосрочные тенденции совпадают (см. рис. 2).

Есть, правда, краткосрочные различия, но они несколько раз приводили к тому, что оба сорта торговались не с дисконтом, а с премией к сорту Брент. Что, заметим, объяснялось вполне рациональными факторами, то есть дисбалансом спроса на сырьё со стороны НПЗ, рассчитанных на переработку прежде всего средне-тяжёлых сортов нефти, и сократившегося предложения именно этих сортов нефти в результате введения квот ОПЕК.

Рисунок 2. 

Таким образом, снижение зависимости от волатильности мировых цен на нефть может быть достигнуто как перенастройкой налоговой политики, так и хеджированием бюджетных доходов от экспорта нефти, как это делает, например, Мексика, продавая заметную часть будущих экспортных поставок нефти на фьючерсном рынке, или накапливанием излишков доходов в годы высокой мировой конъюнктуры в стабилизационных фондах. Это и делала Россия, несмотря на заметную внутреннюю оппозицию такому решению со стороны тех, кто хотел бы побыстрее потратить дополнительные доходы.

Подготовила Юлия Литвинова